Леониду Ильичу Брежневу сегодня исполнилось бы 110 лет. Молодым я застал его на фотографии в найденной в макулатуре «Малой Земле». Запомнилась фотография, где он стильный, гламурный, в военной форме с чубом. По телевизору он уже выглядел немощным старичком-боровичком.
Когда Брежнев умер, наша вожатая прикрепила нам под октябрятские звездочки черный траурный креп и отпустила по домам. Горя я не испытывал, правда, испытал потом, когда понял, почему бровастого и анекдотичного генсека до сих пор вспоминают и в нынешней России добрым словом. И это несмотря на Чехословакию, гонения на диссидентов, Афганистан, который окончательно подорвал советскую экономику и привел СССР к «гонкам на лафетах» и деградации.
Однако вспоминают не это. Первые десять лет правления Брежнева были временем, когда СССР, в отличие от сегодняшней России, можно было еще назвать социальным, а значит, социалистическим государством.
Развивалась социальная сфера, образование и здравоохранение, открывались новые месторождения полезных ископаемых, вкладывались немалые средства в человеческий капитал, росло массовое жилищное строительство — добротные брежневские девятиэтажки и поныне служат нам верой и правдой.
Самой эффективной за всю советскую историю оказалась восьмая брежневская пятилетка, когда росла производительность труда, строились новые современные предприятия, в том числе тогдашний автомобильный гигант «АвтоВАЗ». Многие стали жить зажиточнее, и в «бесклассовом» советском обществе возник «средний класс» — врачи, учителя, военные, инженеры и высокооплачиваемые рабочие.
Американские исследователи Эрик Хоффман и Робин Лэйрд в книге «Советская политика современной эры» называют ранние годы правления советского генсека welfare state authoritarism — авторитарным государством всеобщего блага.
Все благо, конечно, сделали для нас не будущие шамкающие старцы, а весьма неглупые технократы во главе с премьером Алексеем Косыгиным.
Не заруби тогда партийные бонзы во главе с тем же Брежневым скромные экономические реформы Косыгина, нам не пришлось бы все время кивать на китайский опыт. За экономическими реформами могли постепенно последовать и политические — в 1980 году мы сделали по-другому и поставили телегу впереди лошади.
Однако косность и излишняя идеологизированность советской бюрократии не позволили этого сделать, хотя глупости советского социализма были видны невооруженным глазом.
Страна, производившая атомные ледоколы, совершавшая открытия в науке и космосе, изготовляла уродливые ботинки и убогие трусы, в которых мужчина мог раздеться перед женщиной только при выключенном свете.
Отсутствие товаров первой необходимости вызывало смех не только у наших «классовых врагов», но и у «друзей по соцлагерю». Живя в детстве в Болгарии, я смеялся над местным Брежневым — Тодором Живковым, но уже впоследствии с удивлением узнал, что, имея неплохие связи с Японией, Живков посылал туда болгарских инженеров для обмена опытом. Это значительно помогло болгарам в создании собственной микроэлектроники. Да, болгарские компьютеры не были самыми передовыми, однако они были много лучше советских и были относительно доступными.
Живя при Брежневе, наши родители хотели и имели право жить лучше — в бесчисленных пропагандистских передачах советского ТВ про «загнивающий Запад» они видели гораздо лучше одетых людей, автомобили, прилавки магазинов, полные товаров.
Однако и те редкие западные люди, приезжавшие в СССР, видели не только «советское убожество», но и вполне приличную инфраструктуру, науку, образование, пионерские лагеря и здравницы, отмечали успехи даже в далеком от идеального советском здравоохранении.
Реформировать социалистическую систему, допустив в ней элементы частной собственности, демократии и плюрализма, пытался Михаил Горбачев. По иронии судьбы именно при нем Советский Союз стал действительно «советским» — система Советов приобрела реальное политическое значение благодаря выборам в придавленные диктатурой КПСС Советы всех уровней.
Надо отдать нелюбимому многими Горбачеву должное: он был искренним в своих социалистических убеждениях, однако в его команде были все, кроме тех самых крепких косыгинских технократов, которые могли провести в такой огромной стране, как СССР, последовательные рыночные реформы, не отказываясь при этом от социализма как политической системы.
Улучшать социалистическую модель было слишком поздно, и после крушения СССР ее заменили оголтелым рынком в духе «чикагских мальчиков», а затем авторитарным олигархическим капитализмом.
Лучше всех отношение к тому, чем был поздний СССР, выразил известный левый философ Славой Жижек, когда перефразировал поговорку о «младенце и грязной воде»:
Уродливого младенца в виде бессмысленных партийных лозунгов, слабо развитой потребительской экономики и мешавшей развитию бюрократии надо было действительно выбросить, но оставить ту самую «грязную воду» — социальное государство, которое построили мы сами и не сумели как следует сохранить.
Именно по этой «грязной воде» ностальгируют те, кто сегодня вспоминает «золотые семидесятые», а не по очередям за колбасой и лозунге «Слава КПСС». Вздыхая, мы говорим, что в социальной системе СССР было много хорошего, здравого, и мы могли бы это сохранить, если бы начали реформы раньше.
Синтез советского социалистического опыта «государства всеобщего блага», демократии и «строя цивилизованных кооператоров», а сегодня мощного малого и среднего бизнеса мог бы стать программой, альтернативной как «патриотам», так и «прозападным либералам».
Такие идеи двигали последним российским политиком-социалистом Евгением Примаковым, который, вероятнее всего, став президентом, пошел бы именно по «третьему пути».
Однако у него не было реальной идеологической силы, способной поддержать его, не считать же таковой наспех сколоченный блок «Отечество — вся Россия», который затем слился в экстазе с будущей «Единой Россией».
Парадоксально, но факт: в России, стране с мощными левыми традициями, не появилось ни одной современной социалистической демократической партии.
Однако еще не вечер — время социалистических идей, учитывающих богатый опыт прошлого, еще придет, когда произойдет разочарование избирателей в националистических и популистских идеях ультраправых партий.
Произойдет, когда уйдут с политической арены сегодняшние «социалисты», на самом деле те же самые либералы вроде отца «нового лейборизма» Тони Блэра. Социализм, который покойный израильский политик Шимон Перес называл «бушующим морем», is back. О нем впервые за почти 70 лет с трибуны говорит Берни Сандерс, его обещал «вернуть в Британию» на парламентских выборах тогдашний лидер лейбористов Эд Милибэнд.
В случае либерализации политической системы политик-социалист может добиться в России гораздо большего, чем политик-либерал, коммунист или «путинист».
Слова «социализм» бояться не нужно, ему просто надо придать новое содержание, чтобы оно понравилось и тем, кто рос во времена Брежнева, и тем, для кого эти времена — сплошной «застой».
