Шестнадцать лет назад послеельцинская история России началась с… конституционного кризиса. В целях усиления президентской власти, и без того по Конституции сильной, 13 мая 2000 года был принят указ №849 «О полномочном Представителе Президента Российской Федерации в федеральном округе». Началась активная законотворческая деятельность, которая, согласно выводам недавно появившегося доклада известных юристов Елены Лукьяновой (признана в РФ иностранным агентом, включена в список террористов и экстремистов), Ильи Шаблинского и Владимира Пастухова (признан в РФ иностранным агентом) «Конституционный кризис в России и пути его преодоления», постепенно превратила потенциально авторитарное государство в собственно авторитарное.
Доклад спровоцировал реакцию, правда, с несколько поздним зажиганием — информационное поле заволновалось: готовится — под зонтиком Михаила Ходорковского (признан в РФ иностранным агентом и внесен в список террористов и экстремистов) — новая Конституция России. Хотя имелся в виду тот самый доклад трех юристов.
Правда, едва ли на этой новости мог сфокусироваться несколько рассеянный российский политический класс, который уже забыл, как выглядит брошюра с надписью «Конституция». И последний раз вспоминал ее, когда председатель Конституционного суда Валерий Зорькин многократно и многословно объяснял нетривиальную мысль о приоритете национального права над международным. А по-настоящему Основной закон был в центре внимания, когда Дмитрий Медведев подготовил почву для шестилетнего, точнее, двенадцатилетнего правления Владимира Путина, поправив в Конституции продолжительность президентского срока.
Потом, с 2012 года, началась история совсем уж свирепой порчи конституционного духа при неряшливом игнорировании конституционной буквы. Авторы доклада свидетельствуют: не осталось ни одного права и свободы из второй главы Основного закона, которые не подверглись бы корректировке в сторону сужения или нейтрализации.
С 2002 года ни одни выборы в стране не проводились по тем же правилам, что и предыдущие.
Одной из причин того, что произошло, авторы доклада считают «родовую травму» российской Конституции, возникшей из чада над Белым домом в октябре 1993-го. Вот уж не соглашусь. Как нас учил Ленин В.И., любая Конституция отражает «действительное соотношение сил в классовой борьбе». Соответственно, «родовые травмы» неизбежны. А в Конституции-1993 были заложены все необходимые механизмы сдержек и противовесов, которые могли бы предотвратить появление автократии. С одной оговоркой — если бы кто-то в принципе хотел и мог ими воспользоваться. Если бы — среди прочего — не произошла фактическая сдача позиций Конституционным судом (КС) РФ, о чем Лукьянова, Шаблинский и Пастухов тоже весьма убедительно и с горечью пишут.
Конституционный кризис — это ведь не кризис Конституции. Это кризис применения Конституции, между прочим, акта прямого действия. Кризис правоприменения и законотворчества последних шестнадцати лет в целом.
Столько разговоров. Серьезные люди всерьез обсуждают: реформируем судебную систему — и заживем. Ничего подобного. Система как система. Я и сам в ней работал — называлась Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР: хорошая была школа ремесла и человеческих отношений.
Дело не в ней, а в людях. В судьях. В какой-то неправдоподобно масштабной порче человеческого материала.
Который, правда, поддается исправлению, о чем свидетельствует опыт Антона Иванова, бывшего председателя бывшего Высшего арбитражного суда РФ. Он показал, что если последовательно осовременивать содержательные (не только и не столько процедурные) подходы — будет меняться и человеческий материал. Как говорил Остап Бендер: «Воленс-неволенс, но я должен поставить новые условия».
Можно, конечно, предположить, что фактический отказ посткрымского большинства от Конституции — это результат социального контракта (не только же элиты столь нечувствительны к тем же правам и свободам человека и гражданина — что с них взять, как говорил т. Жданов, мечущихся «между будуаром и молельной», дорогой сердцу недвижимостью в Испании и освященным батюшкой автоприцепом на Рублево-Успенском).
Контракт почти по Ж.-Ж. Руссо, которого преподают (или уже нет?) юристам в рамках курса «История политических и правовых учений». Свобода в обмен на колбасу в условиях высокой нефтяной конъюнктуры (ранний и зрелый Путин). Свобода, Конституция и колбаса в обмен на Крым и Сирию (поздний Путин).
Но едва ли в ряду этих предметов, подлежащих обмену, действительно находится Основной закон. И сейчас, да и в ельцинские, и, что там говорить, сталинские, хрущевские, брежневские времена Конституция никогда не была для гражданина России или СССР ценностью. Основной закон не стал ценностью для граждан Российской Федерации.
И когда коллеги пишут в докладе о том, что искажены конституционные традиции, хочется спросить — а они вообще были?
Или мы верим в то, что, голосуя на референдуме за Конституцию-1993, дорогие россияне ее прочли? И что российский средний класс, разбухший на нефтяной конъюнктуре и восстановительном росте, который стране обеспечили реформы Егора Гайдара, действительно является носителем конституционных ценностей?
Материальных — да. Но все то, что нематериальное, — оно волновало исключительно тех людей, которые собирались на митинги конца 2011— начала 2012 года. И существенная часть этих же людей предпочла врученную им открытку с видом на Аю-Даг продолжению рефлексии по поводу, деликатно выражаясь, эволюции российского политического режима.
Или верим в то, что, как свидетельствует история Конституции-1977, какое-то отношение к действительности имела, например, такая впечатляющая статистика: «За четыре месяца (с 4 июня по 1 октября 1977 года) в обсуждении проекта Конституции в общей сложности приняло участие свыше 140 миллионов человек, или более четырех пятых взрослого населения страны»?
Но даже Конституция-1977 имела больше отношения к реальности, чем Конституция-1993.
Потому что там была 6-я статья с ее, надо признать, литературно изящной формулой о «ядре политической системы». Ядро в самом деле институционально функционировало как «руководящая и направляющая сила». И единственное, о чем умалчивал Основной закон, — роль КГБ…
Нынешний режим полностью деинституционализирован. И единственный работающий институт, как свидетельствует «прямая линия» с главой государства, — это президент. Конституционалисты 1993 года не совсем это имели в виду.
В сущности, вся постконституционная, с 1993 года, история страны — это история конституционной контрреформы.
Сначала мягкой, вельветовой — «указное право» Бориса Ельцина было столь успешным, что КС не признал ни один из указов неконституционным. Затем, начиная с 2000 года и особенно с 2012-го, все более жесткой, безоглядной и концентрированной.
Искусство обойти закон, продраться через дебри избыточного, многокилометрового законодательства, например налогового, наладить связи и продать клиенту свои достоинства в смысле коммуникаций с государственным чиновничеством — это не совсем профессия юриста.
Строго говоря, сегодняшнему политическому режиму в принципе не нужна Конституция.
Даже не только потому, что смысл ее искажен практикой. А потому, что ее никто не замечает. Потому, что она забыта. И какую гадость ни сделай — все ей соответствует.
Социальный контракт нарушен — отдаешь Конституцию, но при этом вовсе не получаешь севрюжины с хреном. Несмотря на то, что она по биолого-географическим причинам могла бы стать основой импортозамещения.
И Конституция, вспомним Ленина, уже не отражает «действительное соотношение сил в классовой борьбе». То есть описывает реальный политический режим с той же точностью, с какой Конституция 1936 года описывала сталинский режим.
Правда, наверное, в том, что образ желаемого будущего состоит в том числе из «идеальной» Конституции. Которая описывала бы соотношение сил после окончательной деинституционализации. С того момента, когда снова станет возможным строительство институтов.
Для начала — правы авторы доклада — нужна сменяемость власти. С этого начинается даже не конституционная реформа (сменяемость теоретически предусмотрена Конституцией-1993), а преодоление конституционного кризиса. Из которого, надо признать, вытекают все остальные. В том числе экономический.
