Есть у меня один добрый друг. Он англичанин. Английский режиссер с «Би-би-си», потом режиссер на НТВ (это тоже в прошлом). То было на прекрасной и многообещающей заре отечественного телевидения, когда пытливые сотрудники НТВ приглашали иностранных режиссеров, чтобы у них учиться.
Потом время изменилось, и Тиму так прямо и сказали: а чего это ты, англичанин, будешь нас тут учить? И от услуг его отказались.
С тех пор прошло 14 лет. Работы в России у Тима нет. Она давно закончилась, и он лучше всех понимает, что ее не будет. Проекты он получает изредка в Европе. А сидит тут, в Москве. А ведь мог бы жить хотя бы в Испании, где у него дом...
Здесь можно ненавидеть все и вся совершенно легитимно. Там своей природной агрессией поперхнешься и в маргиналы попадешь. Здесь злость — норма.
Я тоже остаюсь здесь. Россия, моя страна, I love to hate you! Слушать мысли Тима о России вообще-то не так уж и приятно. Хотя он точен, ядовит и убийственно остроумен. Диагноз он ставит проницательно и цинично, как патологоанатом.
Тим приехал сюда впервые в 1991 году. Это было время, когда за пачку «Мальборо» можно было доехать с Тверской до Шереметьево. За доллар давали 35 руб. на черном рынке. При том что цены еще не отпустили. В ресторане можно было хорошо погулять за 4 руб. Но как говорится в моей любимой юмореске про раков, «у меня и рубля не было».
Иностранцев и всех, кто пришел с ними, называли господами. От них ждали денег, как собаки кость. Никому не было стыдно. И они давали по 10 руб. нищим. А мы смотрели на это сквозь слезы (родители получали по 200 руб. в месяц). Это было смутное ощущение какого-то перекоса и несправедливости, но сформулировать это мы не умели.
Советские — значит смиренные. Мы не умели протестовать, возмущаться и отстаивать права.
Он побаивался лететь. В самолете он оказался рядом с американским журналистом, который знал Москву уже хорошо. «Do not be confused by the color of their skin», — напутствовал Тима умный американец. То есть пусть тебя не обманет цвет кожи русских. Придумал, значит, свой изящный вариант злой шутки, что Россия — это Нигерия в снегу. Или Верхняя Вольта с ракетами. На мой взгляд, это плосковато. Но та по-настоящему элегантная фраза журналиста запомнилась Тиму навсегда.
Так он жил здесь все эти годы существования российской кривой демократии и ругался во все лопатки. Смешно и зло ругался.
Он ненавидел нас больше всего за «привычку к самообману», за denial — отказ знать правду.
Последние годы его брань стала особенно ядовитой. А теперь вдруг внезапно прекратилась. Он больше не ругается. Обрусел. И то, что Тим перестал ругаться на Москву и Россию, — это и есть самый плохой знак, который только может быть. Теперь ничто не вызывает эмоций, потому что, как мне кажется, между «валить» и «не валить» уже нет никакой разницы. Как однажды мне сказал мой приятель, которого до такой степени измучила его возлюбленная, что он признался: «Знаешь, у меня сейчас такое состояние, что между «люблю» и «не люблю» уже нет никакой разницы».
Конечно, Тим, что называется, чудной. Чудной, хотя талантливый. Талантливый, хотя неприкаянный. С ним все можно, он никогда не осудит, потому что и сам настоящий английский hooligan. От Тима я узнала, как будет по-английски «уйти в запой». А это не такое уж простое для английского вокабуляра слово. Процесс ухода в запой, как выяснилось, у англичан отсутствует. Но оказалось, что не полностью...
Его друг Уильям, тоже англичанин, всегда ходит в галстуке и пиджаке, работает в Москве в банке, копит на дом в Лондоне, ходит на службу и с девяти до шести делает там что-то, что я никогда постичь не смогу, а каждый вечер пятницы идет в караоке и сидит там до утра, напиваясь пивом и исполняя попсу довольно приятным тенором. Кроме вечера пятницы, Уил никогда не пьет, так вот этого самого Уильяма, который для меня является образцом мещанского отношения к жизни, Тим почему-то называет эксцентриком. Почему хулиган зовет бюргера эксцентриком?
В 1991 году его политический инсайт был таким: «СССР разваливается». В 1996 году: «Ельцин спивается». В 1999-м: «Путин из КГБ». А потом он ушел в банк. Там лучше зарабатывать.
В следующем году он уедет. Вопрос к Тиму: «Почему ты не уезжаешь?» сменился вопросом: «Почему ты затих? Комментировать нечего?». Я лично на все наши последние новости реагирую НИКАК. Вот в чем уникальность Кафки, которого сейчас часто поминают всуе. В его произведениях события совершаются совершенно абсурдные, а люди на них реагируют совершенно спокойно, буднично. Именно в сочетании этом — кафкианство. Точно как у нас сейчас. Абсурд не был бы абсурдом, если был бы воспринят всеми как таковой.
Наша спокойная, без удивления, привычная реакция — это оборотная сторона кафкианской медали, необходимая часть абсурдного мира. Ну чего еще сделают... уже не удивите... Интересно, что на митинги-то выходить нелепо. Рациональное объяснение, думаю, такое: мы же за свободу выходили, а не за колбасу. За колбасу теперь пусть другие выходят... Когда дотумкают... Но есть, думаю, и другое объяснение:
митинги невозможны в мире антилогики. В мире абсурда жители не протестуют.
Самый жаркий протест предполагает все же некую общую систему координат. Помните, такой был комический вопрос в 2012 году: возможен ли диалог оппозиции с Кремлем? Он тогда всех занимал. Так вот он устарел.
Бродит в интернете шутка: как определить, кто есть кто в сумасшедшем доме. Если больной плюнул на прохожего и тот: 1. В ужасе отскочил в сторону — это посетитель! 2. Стал ругаться матом — это другой больной! 3. Дал больному по морде — это санитар! 4. Начал плеваться в ответ — это его лечащий врач!
Безусловно, пункт два требует коррекции: если это другой больной, то не отреагировал никак.
