— О чем вы хотите написать колонку? — спросила меня мой редактор. — О муравье! — ответил я. — Вы совсем, что ли, там с дуба рухнули? — возмутилась она. — А вот слушайте! — сказал я.
…Давным-давно, когда я был еще подростком, папа и моя вторая мама вывезли нас с сестрой на Черное море. То ли в Анапу, то ли в Геленджик. Везде простирался Советский Союз, пели из какого-то киоска мгновенной звукозаписи Алла Пугачева и Владимир Высоцкий, лежаков на пляже не было, только личные частнособственнические полотенца граждан. Вот мы и лежали на этих четырех полотенцах, бело-сметанные после дождливой среднерусской Москвы, очень собой довольные и даже не подозревающие о близком желудочном расстройстве (почему-то на море у нас всегда расстройство случалось, вода, что ли, другая, еда? Загадка!)
И вдруг моя мачеха подняла вверх палец с новеньким обручальным кольцом (это сейчас модно всё тоненькое, а тогда обручальные кольца были толстые, богатые, на века) и сказала: Смотрите!
По толстому золотому кольцу бежал муравей.
Как его сюда, на пляж, занесло, непонятно. Видимо, ветром. — Вот он бежит сейчас по дороге из желтого скользкого металла, спешит, — сказала мачеха. — И даже не может понять: что это за дорога такая? Не может вместить в свой муравьиный ум, что это вовсе и не дорога куда-то, а кольцо. То есть бесконечный тупик. А уж о том, что кольцо и тупик золотые, ему и вовсе невдомек. Вот так и мы не можем понять, что такое Бог. Он просто в нас не вмещается.
И вдруг я подумал. А ведь и правда!
Занесло нас сюда, из теплого привычного муравейника детства тревожным порывистым ветром, мы бежим, шевелим усиками (усики есть у всех, даже у женщин, просто у женщин они почти невидимые), и никто не ответит нам. Как мы очутились среди песка? Где наш дом? Где наша муравьиная матка? И что там сияет такое блаженно-синее в невероятной дали?
Но самое страшное, впрочем, не это. Ну, добежим мы, положим, через пятьдесят человеческих метров (для нас, муравьев, за полдня), перекарабкиваясь через эти бесконечные барханы, до сияющей кромки воды. И раз! Слизал нас Мировой океан. Прощай, дорогой муравейник.
Помните, как у Набокова?
Это «постоянное чувство, что наши здешние дни — только карманные деньги, гроши, звякающие в темноте, а что где-то есть капитал, с коего надо уметь при жизни получать проценты в виде снов, слез, счастья, далеких гор».
Так вот. Не дай бог нам увидеть эти сны, слезы, счастье и далекие горы наяву. И не дай бог нам увидеть Бога. (Извините за неизящный каламбур.) И узнать о том, что мы сможем узнать о себе только в самом конце.
В одном страшном рассказе Варлама Шаламова (того, кто отсидел в сталинских лагерях семнадцать лет) есть такой эпизод. Когда некто Розовский, пожилой агроном, буривший вместе с другими заключенными на полигоне уже третий день, в дождь и холод, где каждый буривший стоял по колено в воде в своем шурфе, вдруг догадался о том, о чем не смог догадаться мой подростковый счастливый муравей.
Он догадался о том, о чем и догадываться-то нельзя, себе дороже.
Но он смог.
Заключенные не смели выходить из шурфов — они были бы застрелены. Ходил между шурфами только бригадир. Враги народа не имели права перекрикиваться друг с другом (это будет важным в дальнейшем повествовании). Любой крикнувший был бы тоже застрелен. Поэтому они стояли молча, по пояс в земле, «в каменных ямах, длинной вереницей шурфов растягиваясь по берегу высохшего ручья».
Он звал Шаламова по имени, и Шаламов, видимо, почувствовал: это был зов такой последней силы, что уже ничего не было важным: ни страх, ни отупение, ни то, что конвоир уже сделал первый угрожающий жест.
— Слушайте, — кричал Розовский, — слушайте! Я долго думал! И понял, что смысла жизни нет... Нет...
В принципе, судьба кричавшего уже была решена.
Но тогда Шаламов (кстати, сам потом нашедший эту свою вторую яму, уже на воле, после 20-го съезда, в старости, в Доме инвалидов и престарелых, а потом и в больнице для психохроников) выскочил из своего шурфа, подбежал к кричавшему раньше, чем тот смог броситься на конвойных, которые уже двинулись к яме, и успел сказать: — Он заболел.
…Моя редактор сидела в мессенджере притихшая, как пионер-двоечник у костра. В сказке Гайдара. — А какой может быть информационный повод у такой вашей колонки, Дмитрий Борисович? — спросила она. — Кроме того, что вы рухнули с дуба? — А вот какой, — ответил я. — 17 августа 1977 года астероид 3408, открытый советским астрономом Н.С. Черных, был назван в честь Шаламова. А сейчас как раз приближается эта дата. Теперь принципиальный атеист Шаламов на небе. И никто из конвойных его уже там не достанет.
Хочется верить, что тот муравей тоже нашел свою дорогу домой.
