Я родилась через 19 лет после окончания войны. С детства помню еще молодых ветеранов, которые приходили к нам в школу, и мы вместе с ними сажали березки в честь 30-летия Победы. Сказать, что это сильно трогало и заставляло переживать, я не могу. Обычное школьное мероприятие, чуть торжественнее других. Приходить надо было в белом фартуке. По радио постоянно звучали песни, я все их знала наизусть. «За себя и за того парня…», «Не в землю нашу полегли когда-то…», про этот день, который «мы приближали как могли…».
Дома в бабушкином шкафу, в ее коричневой сумке из кожзаменителя, лежало потрепанное извещение о том, что ее муж, мамин отец, пропал без вести. Это звучало привычно, я выросла с этим знанием. Расспрашивать было бесполезно: без вести, — значит, никто ничего не знал. В 70-х бабушка регулярно писала запросы в Подольский архив Министерства обороны. Оттуда приходили стандартные бумажки: «новых сведений не обнаружено». Бабушка, впрочем, ничего и не ждала.
Моя дочь родилась через 43 года после окончания войны. Великая Отечественная от нее так же далека, как от меня война гражданская. Я как раз родилась через 43 года после ее окончания.
Мое отношение к Великой Отечественной войне оставалось таким, как было в школе, — с должным почтением, но без чего-либо личного.
Все изменилось в мае 2010 года, когда моя подруга Лена Жемкова, работающая в «Мемориале», нашла, где похоронен мой дед.
Дед Алексей Степанович, пропавший без вести в 1941 году и не успевший написать ни одного письма с фронта, попал в плен уже 9 июля 1941 года. Прямо там, в Псковской области, куда пришел эшелон мобилизованных из Москвы. Я не знаю, успел ли он сделать хотя бы один выстрел. А он был опытным солдатом, как-никак прошел Финскую. Он был физически сильным и крепким. В гражданской жизни он, родившийся в деревне и только в начале 30-х перебравшийся в Москву, работал каменщиком. Но хватило полугода, чтобы в январе 1942 года мой дед умер от голода и болезней в немецком лагере Берген-Бельзен.
С тех пор все-все о войне вдруг стало для меня личным и щемящим. Каждое 22 июня с тех пор я сижу с мокрыми глазами. Мне хочется выпить водки, я представляю, как молодая бабушка, всего лишь тридцатилетняя мать двоих детей, провожала его 26 июня 1941 года. Да и дед был совсем молодым — 34 года. Я не могу спокойно смотреть фильмы о войне. Я перечитала всю литературу о «котлах» 41 года.
До последнего дня я буду помнить, как мама прижала к груди принесенные Леной копии документов и как подарила ей старую семейную реликвию — голубую чашку. На память. Я подробно рассказываю обо всем этом, чтобы вы поняли, что я совсем неравнодушный человек. Но я прекрасно понимаю при этом, что передать следующим поколениям эту боль просто невозможно. Они могут относиться к ней с уважением, почтением. Но не более того.
И потому мне кажется, что весь бедлам, поднятый нашими «патриотами» по поводу вопроса, сформулированного в программе «Дилетанты» на «Дожде» (признан Минюстом иноагентом и нежелательной в РФ организацией), как минимум неискренен. Когда плохой актер переигрывает, это хорошо видно. Это только в «Мимино» Фрунзик Мкртчян мог позволить себе сказать: «Такой личную неприязнь испытываю к потерпевшему, кушать не могу». Но наши современные радетели скреп и основ не такие хорошие актеры.
Историческая память в России и в других странах бывшего СССР имеет много белых пятен. И на уровне государств, и на уровне семей.
Далеко не все могут похвастаться альбомами с фотографиями всех поколений хотя бы XX века. От бедности и, главное, от страха. Скрыть, оставить в неизвестности слишком часто было тождественно «выжить». За это мы платим неведением и истериками тех, которые делают вид, что о войне помнят только они.
