Цивилизация
Без романтических мифов скучно жить. Если бы Анатолия Зверева не существовало, его следовало бы придумать. Отчасти так и вышло, что греха таить. Популярный у широкой публики образ вдохновенного маргинала, за бутылку создававшего бесчисленные шедевры, возник благодаря искусственному синтезированию.
Реальная биография Анатолия Тимофеевича Зверева лишь послужила основой для легенды, старательно культивируемой не одно десятилетие.
Надо сказать, ее формирование не потребовало большой фантазии и грубого искажения фактов: достаточно было грамотно расставить акценты и придать сюжету эпическую интонацию. Номер прошел на ура.
Одна из главнейших натяжек в этом мифе заключается в том, что значение творчества Зверева для истории русского искусства ХХ века преподнесено как чуть ли не решающее. Это явная небылица, недостоверность которой очевидна любому, кто знаком с вопросом, но на уровне массового сознания она срабатывает безотказно. Не может ведь быть такого, чтобы общепризнанный гений не оказал заметного влияния на изобразительную культуру своей эпохи...
Разочаруем поклонников: не оказал.
И дело даже не в том, что искусствоведам особо некуда приткнуть этот феномен с точки зрения систематизации художественных процессов. Важнее то, что сами художники (официальные и неофициальные) никогда не признавали Зверева авторитетом. Хотя нет, бытуют легенды, как хвалили его Роберт Фальк и Пабло Пикассо (последний будто бы даже назвал его «лучшим русским рисовальщиком»), но все же лесть мэтров стоило бы рассматривать как аванс: речь шла о довольно молодом еще даровании. Увы, приходится констатировать: аванс не оправдался. Стремительный взлет, пришедшийся на конец 1950-х – начало 1960-х, постепенно превратился в беспилотное и бесцельное маневрирование.
Зверев прочно увяз в так называемом салонном андеграунде, из которого не мог выбраться до самой смерти. Да и не пытался, похоже.
Судьба его творческого наследия отяготилась к тому же обилием «фальшаков». Разумеется, такой участи не удается избежать практически никому из известных художников, но случай Зверева – это нечто беспрецедентное. Чрезмерная экспрессивность и необязательность многих подлинных произведений привели к тому, что после смерти автора фальсификации были буквально поставлены на поток. При упоминании этого имени многие сегодняшние эксперты вздрагивают и спешно переводят разговор на другую тему.
Но чудеса аутентичности все-таки иногда случаются.
По крайней мере та коллекция, которую показывает сейчас галерея «Сезоны», вроде бы прошла серьезную сертификацию. В ее пользу говорит и то обстоятельство, что складываться она начала еще при жизни Зверева, когда подделка его работ не практиковалась в промышленных масштабах. Художник умер в 1986-м, а год спустя владелец коллекции Давид Гольдферт отбыл из Москвы в Париж и новых приобретений с той поры не делал. Почему вдруг принято решение обнародовать это собрание именно сейчас, сказать трудно. Версия насчет его распродажи подтверждений не находит, а устроители называют показ некоммерческим. Словом, неясностей здесь хватает, однако работы похожи на настоящие – и по провенансу (истории бытования), и по внешним стилистическим признакам.
Фирменная манера Анатолия Зверева явлена на выставке во всем спектре.
Найдутся и привычные женские портреты с карминными губами и глазами в пол-лица, и цветочные натюрморты, и зарисовки животных в зоопарке, и композиции на тему «Дон Кихота», и даже абстрактные опусы, у этого художника достаточно редкие. Экспозиция уснащена множеством цитат, призванных передать особенности прямой речи и мышления Зверева. Например: «Хотя я ученик Леонардо да Винчи, я ничего не хочу изучать. Я никогда не хотел быть художником, я стал им совершенно случайно, а вот гением – не случайно!» Или вот такое еще изречение: «Как бы научиться, как хамелеон, цвет менять? Ведь мы уже не борцы, мы слабые люди, и наш бронепоезд не стоит на запасном пути – надо как-то приспосабливаться к обществу». Философия и поэтика устных высказываний автора является составной частью его персонального мифа, так что внедрение подобных цитат в экспозицию выглядит логичным.
Правда, нет уверенности, что сама выставка что-то существенное к этому мифу добавляет.
Представленные работы настолько укладываются в знакомую канву, что едва ли смогут изменить чье-либо мнение о художнике. Кто его творчество любит всей душой, тот будет любить и дальше. А кто обнаруживает в зверевском наследии лишь отзвуки загубленного водкой дарования и салонную маэстрию на грани халтуры, тот получит очередное наглядное подтверждение своей позиции. Пожалуй, минуло время, когда работы Зверева способны были провоцировать дискуссии – не о подлинности, а о смысле и качестве. Адепты и хулители остались при своем, искусство же движется дальше, в сторону «гения» совершенно не оборачиваясь.
