Цивилизация
Георгий Костаки — московский грек, работавший сначала шофером в греческом посольстве, потом хозяйственником в канадском. В 1930-е годы он начал собирать малых голландцев, фарфор и русское серебро. Сегодня к нему намертво прилип ярлык «кладоискателя, заново открывшего русский авангард». Первой символической покупкой коллекционер называл полотно «Зеленая полоса» Ольги Розановой, рвущее привычные отношения между рамой и предметом. Костаки приобрел его в 1946 году. К концу 1970-х он собрал гигантскую коллекцию, в которой первый авангард встретился со вторым: Михаил Ларионов и Наталья Гончарова пересеклись с нонконформистами Оскаром Рабиным и Олегом Целковым.
Но выставка «Выезд из СССР разрешить…» в Третьяковке рассказывает не о том, как уживались в одном собрании, например, кубофутуризм и древнерусские иконы, а о самом Костаки.
Главным сюжетом, связанным с ним, до сих пор остается перераспределение накопленных сокровищ: отбывая в 1977 году в Грецию, коллекционер официально предложил правительству принять в дар почти 80% своего собрания, чтобы его драгоценный Малевич достался советскому народу.
Третьяковская галерея в итоге отхватила шедевры русского авангарда — 142 картины и 692 листа графики, среди которых «Портрет Матюшина» Малевича, «Первая симфония Шостаковича» Филонова, «Красная площадь» Кандинского и «Живописная архитектоника. Черное, красное, серое» Поповой.
Так Костаки стал одним из самых щедрых дарителей в истории музея со времен Третьякова.
Музею древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева достались иконы, а музею-заповеднику «Царицыно» — народная игрушка. Позже, в 1997 году, остатки собрания у наследников Костаки выкупила Греция — на их основе был создан Музей современного искусства в Салониках.
Обещанное кураторами воссоединение коллекции, правда, произошло только в каталоге — произведения из греческого музея до Москвы так и не добралась.
Зато тут впервые показали рассекреченные в 2011 году документы, в которых раскрывается обросшая мифами история передачи коллекции государству.
В результате из выставки вышла повесть про костакиевский звериный нюх на неочевидные шедевры в сочетании с предпринимательской хваткой и обязательной долей помешательства.
Собственно, принципы его коллекционирования прекрасно демонстрирует то ли анекдот, то ли полубыль о картине Любови Поповой, найденной на даче у ее наследников. Костаки обнаружил работу вставленной в оконную раму вместо стекла.
Причем с незаменимой в хозяйстве картиной несговорчивые родственники расстались только после того, как Костаки привез им новенький фанерный лист, которым и забили образовавшуюся дыру.
Такими темпами квартира Костаки в Москве быстро превратилась в несанкционированный музей, место силы, стянувшее на себя толпы студентов и молодых художников, западных журналистов и дипломатов. Ее, по разным воспоминаниям, посещали Игорь Стравинский, Марк Шагал, Бенджамин Бриттен и Эдвард Кеннеди, а бдительные соседи регулярно докладывали об этом куда следует.
Тем не менее Костаки свободно разъезжал с лекциями по миру, пропагандируя русское искусство, зазывал в гости иностранных музейщиков и проводил семинары на дому для всех желающих. То есть был одним из организующих начал культурной среды 1960–1970-х.
Однако в 1977 году Костаки все-таки вывез семью и малую часть своего собрания на историческую родину, в Грецию; незадолго до этого из его квартиры исчезла работа Василия Кандинского, у него сгорела дача. Чуть раньше, в 1975 году, был вынужден эмигрировать коллекционер и один из организаторов знаменитой «бульдозерной выставки» Александр Глезер, вместе с незначительной частью своего собрания нонконформистов — ему разрешили вывезти только 80 картин из почти 500.
Страна и ее официальная культура отторгали неугодные им элементы.
До сих пор одни видят в Костаки заболевшего русским авангардом чудака грека, который скупал работы Любови Поповой, Климента Редько и прочий подзабытый к 1960-м годам «хлам», а также лелеял мысль о создании музея современного искусства в Москве. Другие объявляют его исполином, взвалившим на плечи попранное и недооцененное советской властью неофициальное искусство. Третьих смущает неслыханная щедрость коллекционера с двумя гражданствами (но без образования), который ухитрился в советское время собрать огромную коллекцию запрещенного искусства и благородно подарил ее государству. В Третьяковке к этому образу добавили еще один штрих: в качестве виньетки к основной экспозиции здесь выступили живописные работы самого коллекционера, который на старости лет принялся писать цветастые пейзажи, церкви и лагеря.
