Цивилизация
На пороге он, в шляпе и в замешательстве. Перед ним она: «Сними шляпу, спроси, как у меня дела? Сколько мы не виделись, десять лет?» Слово за слово из ее реплик мы понимаем, что они когда-то вместе учились и у него был брат-близнец, так что она даже не понимает, кто именно стоит перед ней: «Олег или Юра?» Он же с порога твердит об одном: «Я люблю свою жену... но и Люду я люблю». Командированный нашел в городе старую знакомую и ждет, требует от нее совета: «Думал, как скажет, то есть как ты скажешь, так и поступлю».
Ответ простой: «Люби обеих, если ты так чувствуешь». Мужчина разочарован: «Не ожидал от тебя такого». Другой вариант: «Разводись с женой и женись на Люде». Мужчина гневается: «Я же сказал, я люблю свою жену». Что же: «Оставайся с женой, Люда это просто увлечение, само пройдет». Мужчина в печали: «Но я люблю Люду больше жизни, больше всего на свете!» Ах так: «Любишь Люду больше жены? Ясное дело, развод». Мужчина в отчаянии: «Не хочу ни чая, ни кофе, мне плохо».
Устав от чужих проблем, хозяйка добивается того, чтобы незваный гость покинул ее жилище, но вот он вновь стоит на пороге, только порог другой, и стены другие, и лица новые, и шляпа, а слова те же.
Режиссер Кира Муратова воспроизводит короткую комическую сцену, переставляет декорации, меняет Наталью Бузько на Уту Кильтер, а Виталия Линецкого на Георгия Делиева. И, словно обведя окружность пару раз карандашом, возвращает зрителя в первую квартиру: изгнанный командированный возвращается, диалог выходит на новый виток, через фильм проходят едва ли не все любимые артисты автора.
Все это похоже на студенческую работу, на этюд, который разрастается постмодернистским узором, орнаментом. Но всякий раз, когда кажется, что прием окончательно исчерпал себя, Муратова либо привносит в действие что-то новое, либо откатывает его к началу, либо меняет интонацию, либо просто добавляет в кадр лицо, которое делает не важным то, что нам предлагают слушать про Люду десятый раз.
Муратова точно выстраивает якобы хаотическую конструкцию, идеально соблюдает ритм рондо, ловко придерживает козыри — Ренату Литвинову, Сергея Маковецкого и пару артистов, чье появление превращает комедию одного положения в радостное бесстыдство.
В бесконечных повторах стирается реальность, изначально театральная условность превращается в запредельную, утрированную. Песенка из репертуара Петра Лещенко превращается в концертное исполнение Земфирой арии про склонные к изменам сердца красавиц из «Риголетто» Джузеппе Верди. Если вначале гостя просят помочь с выбором места для подаренной картины, то на исходе первого часа «Привидения в кресле» (такое имя дает героиня изображению белой драпировки) заполнят стены. Моток веревки, за который в нервном раздражении хватается хозяйка в круге первом, приходится распутывать раз за разом, пока он не превращается в сизифов камень.
Наконец телевизор сообщает о том, что веревка сработала: командированный повесился в номере отеля.
Но сколько их, этих командированных, всех не перевешаешь.
Квартира во всех ее вариантах — комната из пьесы Жан-Поля Сартра «За закрытыми дверями», но с поправкой на то, что другие — это, конечно, ад, только не надо принимать этот факт за трагедию. Другие — это смешно. Традиционный нарратив любовной истории — это смешно. Пафосный символизм и надутые щеки арт-хауса — это смешно.
И даже терзания автора, которому проще умереть, чем искать деньги на фильм у сахарозаводчиков, — это тоже смешно.
В этом смехе нет злобы, слухи о мизантропии режиссера сильно преувеличены. Другие — это мы: не бывает исключительных ситуаций, но каждый человек уникален своими повадками, жестами, реакциями, ролями. За одними и теми же словами — бесконечность комбинаций, коротких встреч, каждая из которых неповторимое, хоть и вечно повторяющееся событие. Чтобы собрать из повторов пары простеньких сцен настоящее авторское кино, нужно быть одной-единственной Кирой Муратовой, других таких нет.
