Не прошло и двенадцати лет, как копейка – символ первой, 1997 года, стабилизации – уходит из обращения. Ее появление стало результатом деноминации, замены трех нолей на денежных знаках и символом веры денежных и политических властей в стабильность цен и курса правительства. В стране действительно тогда завершилась финансовая стабилизация, инфляция за 1997-й впервые достигла значения 11% в год, жить стало лучше, жить стало веселее. Деноминация сопровождалась рекламным слоганом «Копейка возвращается». Что не было лукавством и сугубо пиаром: она действительно возвращалась в реальный оборот. Хотя параллельно, уже осенью 1997-го, начались проблемы с доходностью государственных казначейских обязательств (ГКО), первые предвестники грядущего кризиса. Но, главное, казалось, что гидра инфляции – самого страшного зверя начала 1990-х – повержена. И знаком победы стала гордая копеечная монета.

Копейка выжила в кризис. Она живет и в сегодняшних ценах. Хотя в магазинах, аптеках и сберкассах ее все чаще оставляют нетронутой – даже пенсионерам и малоимущим гора копеечного мусора оказывается не нужна. Копейка наряду с другой мелкой монетой разделила судьбу совзнака 1920-х, вытесненного золотым червонцем и превратившегося в мелкую разменную монету, от которой все поскорее хотели избавиться.

Выводимая из оборота копейка стала символом отката от макроэкономических достижений 1990-х, на фундаменте которых строилось петродолларовое благополучие нулевых, обнуливших результаты многих реформ.

Уходящая копейка оказалась метафорическим итогом – не то чтобы зловещим, но грустным – путинской десятилетки.

Собственно, инфляция – причина вымывания копейки – это, в свою очередь, политический, именно политический, а не экономический образ последнего десятилетия. Потому что снижение инфляции, например, до величин соседней Польши – чуть более 2% в год – это вопрос не столько экономических мер (они, слава Богу, известны хотя бы по Наркомфину эпохи НЭПа), сколько политической воли. Подавление инфляции – проблема политическая, а не экономическая. Во всяком случае, при том уровне монополизма в экономике и государственных расходов сегодняшней России, насыщающих костры амбиций реальной, а не мифической партии госкапиталистов и их лидера с приставкой «национальный», инфляция и не может быть иной. Какая уж там копейка! А поддержание режима конкуренции и снижение госрасходов – задачи политического свойства, с экономическими составляющими которых спорить может разве что записной питерский чекист. Ибо даже коммунисты в боях с Чубайсом выучили буквосочетания «бюджетный дефицит» и «эмиссия», и уяснили, что это – зло.

Популистскими меры по искусственному подогреву инфляции не назовешь, потому что страдает от них не политическая элита, а тот самый populus – народ, он же конечный потребитель. А в этом году, по меткому замечанию главы Статкомитета СНГ, бывшего главного статистика России Владимира Соколина, вошедшего в клинч с сегодняшними экономическими властями, Россия стала еще и «экспортером инфляции» — запрет экспорта зерна спровоцировал инфляционные явления за пределами нашей многострадальной родины. Наконец-то экспорт диверсифицировался!

И это ведь тоже решение в строгом смысле неэкономическое. Потому что принято оно в режиме ручного управления против невидимой руки рынка, то есть политикой против экономики. Как говорили, так сказать, во дворах нашего детства: «Замах на рубль, удар – на копейку».

Путинская стабилизация гроша ломаного не стоит, а воспоминания о копейке пробуждают в памяти картины 1998 года: в народном сознании деноминация стала не символом стабильности, а знамением кризиса. Если приход копейки ознаменовался такими событиями, то что же может означать ее безвременный уход…

Разумеется, в нашем режиме всеобщих инфляционных ожиданий – как со стороны спроса, так и со стороны предложения – даже упразднение столь ничтожных величин, как 1 копейка и 5 копеек, спровоцирует немедленное «округление» цен в сторону их увеличения. Возможно, вклад в «копилку» инфляции будет и невелик, но он непременно состоится. Уходящая копейка будет мелко, как и подобает надоедливой мелочи, мстить.

Семантика слова «копейка» в народном сознании отсылает к дешевому, позволяющему более или менее нормально прожить товару. Универсам «Копейка» стал родным для нищих пенсионеров и трудолюбивых гастарбайтеров, скромных совслужащих и упорных военнослужащих. Русский народ уже подзабыл пословицы, которые можно найти в словаре Даля, но по-прежнему интуитивно придерживается их скрыто протестантской этики: «Копейка к копейке – проживет и семейка», «Кто не бережет копейки, сам рубля не стоит».

По сравнению с простыми гражданами наша элита – безрассудный мот и транжир, способный спустить за ночь резервный фонд.

А может… Может, в уходе копейки скрыт тайный, практически масонский смысл. Ведь на исторических первых копейках, да и на сегодняшних их аналогах изображался Георгий Победоносец, поражающий копьем Змия (иной раз – зеленого, ибо, как толкует тот же русский народ: «Пей-ка, на дне копейка, еще попьешь – грош найдешь»). А ведь это, если рассудить как следует, символ лужковской Москвы. Значит, упраздняя копейку, федеральные власти символически осуществляют акт отставки Юрия Лужкова – того самого гордого копеечного рыцаря, поражающего гидру «неназванного источника в администрации президента».

Такова наша политическая жизнь, бессмысленная, как копейка, и беспощадная, как двузначная инфляция.