Цивилизация
Собранные в «Лавке нищих» герои и события и в самом деле напоминают капричос Гойи куда больше музыкальных мадригалов Чюрлениса. Впрочем, у Гойи маски козлищ, демонов и ведьм так вросли в лица людей, что вырвать их можно только с мясом. Евсеев героям на своем бал-маскараде масок не раздавал и в кожу им ничего демонского не вживлял.
Может быть, звериные морды за лицами самых обычных охранников рынка и пророков близкого всемирного обезьяньего счастья – только световой эффект. Лица персонажей появляются то в сумерках, то в гриппозном свете свечи на сквозняке заброшенной дачи. Или в тусклом мерцании желтых ламп подземного перехода. Вот только что они были буднично никакими и потому не страшными.
А вот дернулся свет, и вытянулось лицо в козлиное рыло.
А может, это лишь бред читателя, не без удовольствия въехавшего в добротную традиционную прозу, в которой только поначалу слегка раздражает подчеркнутая славянистость и русскость, разбросанная по тексту домоткаными словечками и навязчивыми отголосками былинной манеры повествования: «Ваня встал со звездой, вышел затемно…».
Славянофильства у Евсеева – ни на грош. Литература это, конечно, русская. А напоминает все больше Гофмана да Эдгара Аллана По.
«Лавка нищих» – не о том, что мы живем среди бесов, привыкли, не замечаем, а писатель нам свет поставил и глаза открыл. Быть может, это – первый опыт рассказов о том, как без лжи и фальши жить под лестницей всеобщего обжорства. Потому что в мире нищих пусты и мертвы надежды. А может быть, книга — очередное толкование загадочных слов пришельца о царствии небесном для нищих духом. Не телом и карманом, но духом.
Книга о том, что в пустую душу богу заходить легче.
И пока душа не опустошена окончательно для веры, в ней всегда есть чем полакомиться бесам.
Страшно средь евсеевских равнин. Мир его нищих узнаваем, реален и потому поначалу, кажется, не страшен. Но что-то жуткое поднимается из простеньких сюжетов, что-то невозможное, кошмарное, капричосное. В буквальном переводе «капричос» — причуда. У Евсеева – причуда, от которой и волосы встанут дыбом.
В первом же рассказе избитый и похороненный заживо за то, что выпустил на Птичьем рынке из клеток птиц, торговец кормом Ваня Раскоряк встает под махание серпом Великого Жнеца, наливается силой, идет к себе домой, а за ним крадется во тьме громадная птица сто на двести метров.
А зачем крадется, чего хочет – не сказано.
Вроде бы магическое пернатое должно охранять освободителя птиц и подругу его белобрысую Пашку, пожалевшую убиенных в лесу при птичьем рынке котят и щенков. Но читающему тень эта, бредущая в исходе рассказа, пугающе неприятна. И тарковский «сумасшедший с бритвою в руке» — он где-то тут же, рядом.
Вот наметился мелкий адюльтер у бедствующего писателя на даче со случайной знакомой. Прежняя женщина его бросила. Другая подобрала. Первая вернулась. Любовь и вино на заброшенной даче оборачиваются для троих колдовским, вампирским, магическим действом, в котором кто-то за что-то платит, искупает, пьет вино, как кровь, и отдает свою кровь, как дурманящее вино – «горькое винище времени».
Любопытство, праздность и сочувствие ближнему оборачиваются покушением на волю и свободу героя.
В рассказе «Лавка нищих», давшем название книге, герой только полюбопытствовал, что это выносят в больших коробках из странного магазина. И вот ему уже почти насильно вручили такую же коробку, и в ней оказался маленький нищий. А за ним — целая мафиозная организация, фабрикующая нищих из бывших покупателей живых людей. И во главе ее никакие не нищие, а некие конструкторы новой социальности, образованные философы, беспощадные пожиратели душ.
Представления о верхе и низе, об успехе и падении, добре и зле в мире Евсеева в постоянном движении.
Привычные ярлычки тасуются как попало. Потом выбрасываются за ненадобностью.
Роль героя собственной прозы Евсеев берет на себя редко и неохотно. Чаще ими становятся вот эти странные типы: карлик – дальний родственник набоковского картофельного эльфа и манновского господина Фридемана; мальчик для плотских утех артиста-педофила; компания злобных и закосневших умом мусорщиков. Каприччо Евсеева легки в предчувствии трагедии. Переход в капричос происходит незаметно и неумолимо. Порой какое-то главное действие, сюжет и интрига остаются за кадром. О них можно догадываться, если хочется. Можно оставить гадания и читать, что написано.
То, что полагается в жизни главным, – несущественно.
Любовь монастырской сумасшедшей Агаты Хрестик и прибившегося к монастырю бывшего профессора квантовой механики может быть важнее прилюдного грабежа, устроенного понаехавшими родственниками Агаты. Но не важнее живущего, по ее убеждению, прямо за монастырскими стенами рая.
Неизвестно, захочет ли читатель принимать выдаваемый Евсеевым за истину мир, в котором рекламные ценности, не снимая упаковки, обращаются в мусор, а из мусора произрастают ценности похороненные, казалось, навсегда. Приспособить их нет никакой возможности ни к развлечению, ни к отдыху от хлеба насущного.
Похоже, все-таки, в большинстве своем, современный читатель этой прозы и не примет. Да и что, в самом деле, дал самому автору этот взгляд на мир? Разве что вот эту книжку, изданную полуторатысячным тиражом. Книжку рассказов из почти исчезнувшего жанра «настоящая литература».
Борис Евсеев. Лавка нищих. Русские каприччо. М., «Время», 2009.
